?

Log in

No account? Create an account
Для меня право человека на свободу слова - неоспоримый приоритет, но вынужден принять набор правил поведения для читателей и комментаторов моего блога, в связи с непрекращающимися набегами чекистских веб-бригад на мою частную собственность.

1. Запрещаются хамство, мат, оскорбления посетителей. Я представитель интеллигенции и вас прошу вести себя соответственно.
2. Запрещено явное и тайное оскорбление Соединенных Штатов Америки и институтов демократии.
3. Если вы хотите, чтобы я отвечал на ваши комментарии, извольте называть меня по имени-отчеству - Лев Натанович или уважаемый Лев Натанович. Панибратства не потерплю.
4. Автор блога оставляет за собой право заносить в специальный список IP-адреса комментаторов, подозреваемых в связях с КГБ, на предмет применения люстраций при демократически выбранной власти в будущем.
5. Если вы френдите меня, желательно объяснить почему. В свою очередь френжу только блоги цивилизованных и интеллигентных людей.

С уважением, Лев Щаранский.
Демократия в опасности, но тоталитарные режимы не сдаются! КГБ в лице Лени-стука Гурьянова, он же lev-sharansky2, объявило открытую войну всем нам – диссидентам, правозащитникам, демократическим журналистам и оппозиционным блоггерам. Мало того, что позавчера он объявил Гитлера освободителем и лучшим другом правозащиты, нагло проигнорировав тот факт, что помимо 30 миллионов совков этот изверг уничтожил несколько сотен тысяч англо-саксов. Мало того, что Ахмеда Закаева в том же посте он назвал «убийцей и террористом», а Евгения Чичваркина «крупным аферистом». Так вчера этот троль, после неудачной попытки затушевать дело Кашина «сенсацией» о детях Лужкова, якобы оговорившись, Олега Кашина назвал Павлом, явно имея целью запутать прогрессивную общественность и в ее лице дискредитировать правозащитное движение в целом, что, судя по комментариям, ему отчасти удалось. Однако внимательные блоггеры, вроде бдительного анонимуса (см., например, http://lev-sharansky2.livejournal.com/35140.html?thread=2686276#t2686276), заметили подмену и забили тревогу. Такчто грязно работаете, гражданин Лжещаранский, и из-под овечьей шкуры торчат, как говорится, политические уши. Чекистские я бы сказал уши, хотя вышеупомянутый анонимус пока ушей не заметил. После моей предыдущей записи на почту, да и в реале, стали приходить недоуменные вопросы: почему я не раздавил гадину? Каюсь. Врожденная интеллигентность и совестливость помешали сделать последний решительный шаг. И, признаюсь, я надеялся, что после нашего задушевного разговора возле здания на Лубянке, троль публично покается. Однако троль и не думал каяться, а наоборот продолжил троллить. С грустью я поведал об этом вчера моему хорошему другу Соломону Хайкину, который, кстати, тоже князь, хоть и не такой великий, как князь Щаранский, за бокалом «Хеннесси» на правозащитном банкете (банкет оплачивался на гранты Фри-хаус, поэтому мы решили временно изменить нашему любимому польскому самогону и димедрольному пиву), и Соломон мне ответил:
- А Вы знаете, Лев Натанович, я ведь знаю Леню-стука и именно благодаря ему познакомился с Людмилой Алексеевой и впоследствии влился в ряды правозащитного движения. Так что хотя бы одно хорошее дело этот мерзавец сделал.
- И как же это произощло? - заинтересовался я.
- Этот чекист пытался ухаживать за Людмилой Михайловной.
- О! Это я знаю - улыбнулся я.
- А знаете ли Вы, что они чуть было не поженились?! - воскликнул Хайкин.
Тут уже я не на шутку удивился и приказал:
- Рассказывайте.
И Соломон начал свой печальный рассказ, который считаю необходимым опубликовать на страницах моего журнала, дабы предупредить и уберечь всех потенциальных невест от этого, как выяснилось, еще и альфонса.

Общество, собравшееся у Людмилы Михайловны, состояло из самых обыкновенных и всегдашних ее знакомых.
Было даже довольно малолюдно сравнительно с прежними годичными собраниями в такие же дни. Присутствовали, во-первых и в главных, Сергей Адамович Ковалев и Олег Валентинович Панфилов; оба были любезны, но оба были в некотором затаенном беспокойстве по поводу худо скрываемого ожидания обещанного объявления насчет Лени. Кроме них, разумеется, был и Леня-стук - тоже очень мрачный, очень задумчивый и даже почти совсем «нелюбезный», большею частию стоявший в стороне, поодаль, и молчавший.
- Господа, не хотите ли пить шампанское, - пригласила вдруг Людмила Михайловна. - У меня приготовлено. Может быть, вам станет веселее. Пожалуйста, без церемонии.
Предложение пить, и особенно в таких наивных выражениях, показалось очень странным от Людмилы Михайловны. Все знали необыкновенную чинность на ее прежних вечерах. Вообще вечер становился веселее, но не по-обычному. От вина, однако, не отказались, во-первых, сам генерал, во-вторых, бойкая барыня, старичок, Павловский, за ними и все.
Вошла горничная Катя Му-му, сильно испуганная.
- Там бог знает что, Людмила Михайловна, человек десять ввалились, и всё хмельные-с, сюда просятся, говорят, что Лимонов и что вы сами знаете.
- Правда, Катя, впусти их всех тотчас же.
- Неужто... всех-с, Людмила Михайловна? Совсем ведь безобразные. Страсть!
- Всех, всех впусти, Катя, не бойся, всех до одного, а то и без тебя войдут. Вон уж как шумят, точно давеча. Господа, вы, можете быть, обижаетесь, - обратилась она к гостям, - что я такую компанию при вас принимаю? Я очень сожалею и прощения прошу, но так надо, а мне очень, очень бы желалось, чтобы вы все согласились быть при этой развязке моими свидетелями, хотя, впрочем, как вам угодно...
- Сам Лимонов! - провозгласил Павловский.
- Как вы думаете, Олег Валентинович, - наскоро успел шепнуть ему генерал, - не сошла ли она с ума? То есть без аллегории, а настоящим медицинским манером, а?
- Я вам говорил, что она и всегда к этому наклонна была, - лукаво отшепнулся Олег Валентинович.
- И к тому же лихорадка...
На самого Лимонова гостиная Людмилы Михайловны произвела обратное впечатление, чем на всех его спутников. Только что приподнялась портьера и он увидал Людмилу Михайловну - всё остальное перестало для него существовать, как и давеча утром, даже могущественнее, чем давеча утром. Он побледнел и на мгновение остановился; угадать можно было, что сердце его билось ужасно.
Робко и потерянно смотрел он несколько секунд, не отводя глаз, на Людмилу Михайловну. Вдруг, как бы потеряв весь рассудок и чуть не шатаясь, подошел он к столу; дорогой наткнулся на стул Ходорковского и наступил своими грязными сапожищами на кружевную отделку великолепного голубого платья молчаливой красавицы немки; не извинился и не заметил. Подойдя к столу, он положил на него один странный предмет, с которым и вступил в гостиную, держа его пред собой в обеих руках. Это была большая пачка бумаги, вершка три в высоту и вершка четыре в длину, крепко и плотно завернутая в «КоммерсантЪ» и обвязанная туго-натуго со всех сторон и два раза накрест бечевкой, вроде тех, которыми обвязывают сахарные головы. Затем стал, ни слова не говоря и опустив руки, как бы ожидая своего приговора. Костюм его был совершенно давешний, кроме совсем нового шелкового шарфа на шее, ярко-зеленого с красным, с огромною бриллиантовою булавкой, изображавшею жука, и массивного бриллиантового перстня на грязном пальце правой руки. Лебедев до стола не дошел шага на три; остальные, как сказано было, понемногу набирались в гостиную. Катя Му-му и Паша, горничные Людмилы Михайловны, тоже прибежали глядеть из-за приподнятых портьер, с глубоким изумлением и страхом.
- Что это такое? - спросила Людмила Михайловна, пристально и любопытно оглядев Лимонова и указывая глазами на «предмет».
- Сто тысяч! - ответил тот почти шепотом.
- А, сдержал-таки слово, каков! Садитесь, пожалуйста, вот тут, вот на этот стул; я вам потом скажу что-нибудь. Кто с вами? Вся давешняя компания? Ну, пусть войдут и сядут; вон там на диване можно, вот еще диван. Вот там два кресла... что же они, не хотят, что ли?
- Это, господа, сто тысяч, - сказала Людмила Михайловна, обращаясь ко всем с каким-то лихорадочно-нетерпеливым вызовом, - вот в этой грязной пачке. Давеча вот он закричал как сумасшедший, что привезет мне вечером сто тысяч, и я всё ждала его. Это он торговал меня: начал с восемнадцати тысяч, потом вдруг скакнул на сорок, а потом вот и эти сто. Сдержал-таки слово! Фу, какой он бледный!.. Это давеча всё у Ленечки было: я приехала к его мамаше с визитом, в мое будущее семейство, а там его сестра крикнула мне в глаза: «Неужели эту бесстыжую отсюда не выгонят!» - а Ленечке, брату, в лицо плюнула. С характером девушка!
- Людмила Михайловна! - укорительно произнес генерал. Он начинал несколько понимать дело, по-своему.
- Что такое, генерал? Неприлично, что ли? Да полно форсить-то! Что я в театре-то Французском, в ложе, как неприступная добродетель бельэтажная сидела, да всех, кто за мною гонялись пять лет, как дикая бегала, и как гордая невинность смотрела, так ведь это всё дурь меня доехала! Вот, перед вами же, пришел да положил сто тысяч на стол, после пяти-то лет невинности, и уж наверно у них там тройки стоят и меня ждут. Во сто тысяч меня оценил! Ленечка, я вижу, ты на меня до сих пор еще сердишься? Да неужто ты меня в свою семью ввести хотел? Меня-то, лимоновскую! Соломон-то что сказал давеча?
- Я не то сказал, что вы лимоновсая, вы не лимоновская! - дрожащим голосом выговорил Соломон.
- Людмила Михайловна, полно, матушка, полно, голубушка, - не стерпела вдруг Валерия Ильинична, - уж коли тебе так тяжело от них стало, так что смотреть-то на них! И неужели ты с этаким отправиться хочешь, хошь и за сто бы тысяч! Правда, сто тысяч - вишь ведь! А ты сто тысяч-то возьми, а его прогони, вот как с ними надо делать; эх, я бы на твоем месте их всех... что в самом-то деле!
Валерия Ильинична даже в гнев вошла. Это была женщина добрая и весьма впечатлительная.
- Не сердись, Валерия Ильинична, - усмехнулась ей Людмила Михайловна, - ведь я ему не сердясь говорила. Попрекнула, что ль, я его? Я и впрямь понять не могу, как на меня эта дурь нашла, что я в честную семью хотела войти. Видела я его мать-то, руку у ней поцеловала. А что я давеча издевалась у тебя, Ленечка, так это я нарочно хотела сама в последний раз посмотреть: до чего ты сам можешь дойти? Ну, удивил же ты меня, право. Многого я ждала, а этого нет! Да неужто ты меня взять мог, зная, что вот он мне такой жемчуг дарит, чуть не накануне твоей свадьбы, а я беру? А Лимонов-то? Ведь он в твоем доме, при твоей матери и сестре, меня торговал, а ты вот все-таки после того свататься приехал да чуть сестру не привез? Да неужто же правду про тебя Лимонов сказал, что ты за три целковых на Лубянку ползком доползешь?
- Доползет, - проговорил вдруг Лимонов тихо, но с видом величайшего убеждения.
- И добро бы ты с голоду умирал, а ты ведь жалованье, говорят, хорошее в КГБ получаешь! Да ко всему-то в придачу, кроме позора-то, ненавистную жену ввести в дом! (Потому что ведь ты меня ненавидишь, я это знаю!). Нет, теперь я верю, что этакой за деньги зарежет! Ведь теперь их всех такая жажда обуяла, так их разнимает на деньги, что они словно одурели. Сам ребенок, а уж лезет в ростовщики! А то намотает на бритву шелку, закрепит да тихонько сзади и зарежет приятеля, как барана, как я читала недавно. Ну, бесстыдник же ты! Я бесстыжая, а ты того хуже. Я про того букетника уж и не говорю...
- Вы ли, вы ли это, Людмила Михайловна! - всплеснул генерал Калугин в истинной горести, - вы, такая деликатная, с такими тонкими мыслями, и вот! Какой язык! Какой слог!
- Я теперь во хмелю, генерал, - засмеялась вдруг Людмила Михайловна, - я гулять хочу! Сегодня мой день, мой табельный день, мой высокосный день, я его давно поджидала. Валерия Ильинична, видишь ты вот этого букетника, вот этого monsieur aux camélias, вот он сидит да смеется на нас...
- Я не смеюсь, Людмила Михайловна, я только с величайшим вниманием слушаю, - с достоинством отпарировал Панфилов.
- Ну вот, за что я его мучила целые пять лет и от себя не отпускала? Стоил ли того! Он просто таков, каким должен быть... Еще он меня виноватою пред собой сочтет: воспитание ведь дал, как графиню содержал, денег-то, денег-то сколько ушло, честного мужа мне приискал еще там, а здесь Ленечку; и что же б ты думала: я с ним эти пять лет не жила, а деньги-то с него брала и думала, что права! Совсем ведь я с толку сбила себя! Ты вот говоришь, сто тысяч возьми да и прогони, коли мерзко. Оно правда, что мерзко... Я бы и замуж давно могла выйти, да и не то что за Ленечку, да ведь очень уж тоже мерзко.Иль разгуляться с Лимоновым, иль завтра же в прачки пойти! Потому ведь на мне ничего своего; уйду - всё ему брошу, последнюю тряпку оставлю, а без всего меня кто возьмет, спроси-ка вот Леню, возьмет ли? Да меня и Павловский не возьмет!..
- Павловский, может быть, не возьмет, Людмила Михайловна, я человек откровенный, - перебил Павловский, - зато Соломон Хайкин возьмет! Вы вот сидите да плачетесь, а вы взгляните-ка на князя! Я уж давно наблюдаю...
Людмила Михайловна с любопытством обернулась к князю.
- Правда? - спросила она.
- Правда, - прошептал Соломон.
- Возьмете, как есть, без ничего!
- Возьму, Людмила Михайловна...
- Вот и новый анекдот! - пробормотал генерал. - Ожидать было можно.
Соломон скорбным, строгим и проницающим взглядом смотрел в лицо продолжавшей его оглядывать Людмилы Михайловны.
- Вот еще нашелся! - сказала она вдруг, обращаясь опять к Валерии Ильиничне. - А ведь впрямь от доброго сердца, я его знаю. Благодетеля нашла! А впрочем, правду, может, про него говорят, что... того. Чем жить-то будешь, коли уж так влюблен, что лимоновскую берешь, за себя-то, за князя-то?..
- Я вас демократическую беру, Людмила Михайловна, а не лимоновскую, - сказал Соломон.
- Это я-то демократическая?
- Вы.
- Ну, это там... из романов! Это, князь голубчик, старые бредни, а нынче свет поумнел, и всё это вздор! Да и куда тебе жениться, за тобой за самим еще няньку нужно!
Соломон встал и дрожащим, робким голосом, но в то же время с видом глубоко убежденного человека произнес:
- Я ничего не знаю, Людмила Михайловна, я ничего не видел, вы правы, но я... я сочту, что вы мне, а не я сделаю честь. Я ничто, а вы страдали и из такого ада чистая вышли, а это много. К чему же вы стыдитесь да с Лимоновым ехать хотите? Это лихорадка... Вы господину Панфилову семьдесят тысяч отдали и говорите, что всё, что здесь есть, всё бросите, этого никто здесь не сделает. Я вас... Людмила Михайловна... люблю. Я умру за вас, Людмила Михайловна... Я никому не позволю про вас слова сказать, Людмила Михайловна... Если мы будем бедны, я работать буду, Людмила Михайловна...
При последних словах послышалось хихиканье Павловского, Лебедева, и даже генерал про себя как-то крякнул с большим неудовольствием. Ходорковский и Панфилов не могли не улыбнуться, но сдержались. Остальные просто разинули рты от удивления.
Соломон заметил тоже из угла сверкающий взгляд Лени, которым тот как бы хотел испепелить его.
- Вот так добрый человек! - провозгласила умилившаяся Валерия Ильинична.
- Человек образованный, но погибший! - вполголоса прошептал генерал.
Панфилов взял шляпу и приготовился встать, чтобы тихонько скрыться. Он и генерал переглянулись, чтобы выйти вместе.
- Спасибо, князь, со мной так никто не говорил до сих пор, - проговорила Людмила Михайловна, - меня всё торговали, а замуж никто еще не сватал из порядочных людей. Слышали, Олег Валентиныч? Как вам покажется всё, что Соломон говорил? Ведь почти что неприлично... Лимонов! Ты погоди уходить-то. Да ты и не уйдешь, я вижу. Может, я еще с тобой отправлюсь. Ты куда везти-то хотел?
- Это содом, содом! - повторял генерал, вскидывая плечами. Он тоже встал с дивана; все опять были на ногах. Людмила Михайловна была как бы в исступлении,
- Неужели! - простонал Соломон, ломая руки.
- А ты думал, нет? Я, может быть, и сама гордая, нужды нет, что бесстыдница! Ты меня совершенством давеча называл; хорошо совершенство, что из одной похвальбы, что миллион и княжество растоптала, в трущобу идет! Ну, какая я тебе жена после этого? Олег Валентиныч, а ведь миллион-то я и в самом деле в окно выбросила! Как же вы думали, что я за Ленечку да за ваши семьдесят пять тысяч за счастье выйти сочту? Семьдесят пять тысяч ты возьми себе, Олег Валентиныч (и до ста-то не дошел, Лимонов перещеголял!); а Ленечку я утешу сама, мне мысль пришла. А теперь я гулять хочу, я ведь уличная! Я десять лет в тюрьме просидела, теперь мое счастье! Что же ты, Лимонов? Собирайся, едем!
- Едем! - заревел Лимонов, чуть не в исступлении от радости. - Ей вы... кругом... вина! Ух!..
- Припасай вина, я пить буду. А музыка будет?
- Будет, будет! Не подходи! - завопил Лимонов в исступлении, увидя, что Валерия Ильинична подходит к Людмиле Михайловне. - Моя! Всё мое! Королева! Конец!
Он от радости задыхался; он ходил вокруг Людмилы Михайловны и кричал на всех: «Не подходи!». Вся компания уже набилась в гостиную. Одни пили, другие кричали и хохотали, все были в самом возбужденном и непринужденном состоянии духа. Павловский начинал пробовать к ним пристроиться. Калугин и Панфилов сделали опять движение поскорее скрыться. Леня тоже был со шляпой в руке, но он стоял молча и всё еще как бы оторваться не мог от развивавшейся пред ним картины.
- Не подходи! - кричал Лимонов.
- Да что ты орешь-то! - хохотала на него Людмила Михайловна. - Я еще у себя хозяйка; захочу, еще тебя в толчки выгоню. Я не взяла еще с тебя денег-то, вон они лежат; давай их сюда, всю пачку! Это в этой-то пачке сто тысяч? Фу, какая мерзость! Что ты, Валерия Ильинична? Да неужто же мне его загубить было? (Она показала на Соломона). Где ему жениться, ему самому еще няньку надо: вон генерал и будет у него в няньках, - ишь за ним увивается! Смотри, Хайкин, твоя невеста деньги взяла, потому что она распутная, а ты ее брать хотел! Да что ты плачешь-то? Горько, что ли? А ты смейся, по-моему, - продолжала Людмила Михайловна, у которой у самой засверкали две крупные слезы на щеках. - Времени верь - всё пройдет! Лучше теперь одуматься, чем потом... Да что вы всё плачете - вот и Катя Му-му плачет! Чего ты, Катя, милая? Я вам с Пашей много оставляю, уже распорядилась, а теперь прощайте! Я тебя, честную девушку, за собой, за распутной, ухаживать заставляла... Этак-то лучше, князь, право лучше, потом презирать меня стал бы, и не было бы нам счастья! Не клянись, не верю! Да и как глупо-то было бы!.. Нет, лучше простимся по-доброму, а то ведь я и сама мечтательница, проку бы не было! Разве я сама о тебе не мечтала? Это ты прав, давно мечтала, еще в деревне у него, пять лет прожила одна-одинехонька; думаешь-думаешь, бывало-то, мечтаешь-мечтаешь, - и вот всё такого, как ты, воображала, доброго, честного, хорошего и такого же глупенького, что вдруг придет да и скажет: «Вы не виноваты, Людмила Михайловна, а я вас обожаю!». Да так, бывало, размечтаешься, что с ума сойдёшь... А тут приедет вот этот: месяца по два гостил в году, опозорит, разобидит, распалит, развратит, уедет, - так тысячу раз в пруд хотела кинуться, да подла была, души не хватало, ну, а теперь... Лимонов, готов?
Людмила Михайловна схватила в руки пачку.
- Ленька, ко мне мысль пришла: я тебя вознаградить хочу, потому за что же тебе всё-то терять? Лимонов, доползет он на Лубянку за три целковых?
- Доползет!
- Ну, так слушай же, Леня, я хочу на твою душу в последний раз посмотреть; ты меня сам целых три месяца мучил; теперь мой черед. Видишь ты эту пачку, в ней сто тысяч! Вот я ее сейчас брошу в камин, в огонь, вот при всех, все свидетели! Как только огонь обхватит ее всю - полезай в камин, но только без перчаток, с голыми руками, и рукава отверни, и тащи пачку из огня! Вытащишь - твоя, все сто тысяч твои! Капельку только пальчики обожжешь, - да ведь сто тысяч, подумай! Долго ли выхватить! А я на душу твою полюбуюсь, как ты за моими деньгами в огонь полезешь. Все свидетели, что пачка будет твоя! А не полезешь, так и сгорит; никого не пущу. Прочь! Все прочь! Мои деньги! Я их за мочь у Лимонова взяла. Мои ли деньги, Лимонов?
- Твои, радость! Твои, королева!
- Ну, так все прочь, что хочу, то и делаю! Не мешать! Павловский, поправьте огонь!
- Людмила Михайловна, руки не подымаются! - отвечал ошеломленный Павловский.
- Э-эх! - крикнула Людмила Михайловна, схватила каминные щипцы, разгребла два тлевшие полена и, чуть только вспыхнул огонь, бросила на него пачку.
Крик раздался кругом; многие даже перекрестились.
- С ума сошла, с ума сошла! - кричали кругом.
- Не... не... связать ли нам ее? - шепнул генерал Ходорковскому, - или не послать ли... С ума ведь сошла, ведь сошла? Сошла?
- Н-нет, это, может быть, не совсем сумасшествие, - прошептал бледный как платок и дрожащий Ходорковский, не в силах отвести глаз своих от затлевшейся пачки.
- Сумасшедшая? Ведь сумасшедшая? - приставал генерал к Панфилову.
- Я вам говорил, что колоритная женщина, - пробормотал тоже отчасти побледневший Олег Валентинович.
- Но ведь, однако ж, сто тысяч!...
- Господи, господи! - раздавалось кругом. Все затеснились вокруг камина, все лезли смотреть, все восклицали... Иные даже вскочили на стулья, чтобы смотреть через головы. Валерия Ильинична выскочила в другую комнату и в страхе шепталась о чем-то с Катей и с Пашей. Красавица немка убежала.
- Матушка! Королевна! Всемогущая! - вопил Лебедев, ползая на коленках перед Людмилой Михайловной и простирая руки к камину. - Сто тысяч! Сто тысяч! Сам видел, при мне упаковывали! Матушка! Милостивая! Повели мне в камин: весь влезу, всю голову свою седую в огонь вложу!.. Больная жена без ног, тринадцать человек детей - всё сироты, отца схоронил на прошлой неделе, голодный сидит, Людмила Михайловна!! - и, провопив, он пополз было в камин.
- Прочь! - закричала Людмила Михайловна, отталкивая его. - Расступитесь все! Леня, чего же ты стоишь? Не стыдись! Полезай! Твое счастье!
Но Леня уже слишком много вынес в этот день и в этот вечер и к этому последнему неожиданному испытанию был не приготовлен. Толпа расступилась пред ними на две половины, и он остался глаз на глаз с Людмилой Михайловной, в трех шагах от нее расстояния. Она стояла у самого камина и ждала, не спуская с него огненного, пристального взгляда. Леня, в костюме, с фетроыой шляпой в руке и с перчатками, стоял пред нею молча и безответно, скрестив руки и смотря на огонь. Безумная улыбка бродила на его бледном как платок лице. Правда, он не мог отвести глаз от огня, от затлевшейся пачки; но, казалось, что-то новое взошло ему в душу; как будто он поклялся выдержать пытку; он не двигался с места; через несколько мгновений всем стало ясно, что он не пойдет за пачкой, не хочет идти.
- Эй, сгорят, тебя же застыдят, - кричала ему Людмила Михайловна, - ведь после повесишься, я не шучу!
Огонь, вспыхнувший вначале между двумя дотлевавшими головнями, сперва было потух, когда упала на него и придавила его пачка. Но маленькое синее пламя еще цеплялось снизу за один угол нижней головешки. Наконец тонкий, длинный язычок огня лизнул и пачку, огонь прицепился и побежал вверх по бумаге по углам, и вдруг вся пачка вспыхнула в камине, и яркое пламя рванулось вверх. Все ахнули.
- Матушка! - всё еще вопил Лебедев, опять порываясь вперед, но Лимонов оттащил и оттолкнул его снова.
Сам Лимонов весь обратился в один неподвижный взгляд. Он оторваться не мог от Людмилы Михайловны, он упивался, он был на седьмом небе.
- Вот это так королева! - повторял он поминутно, обращаясь кругом к кому ни попало. - Вот это так по-нашему! - вскрикивал он, не помня себя. - Ну, кто из вас, мазурики, такую штуку сделает, а?
Соломон наблюдал грустно и молча.
- Я зубами выхвачу за одну только тысячу! - предложил было Павловский.
- Зубами-то и я бы сумел! - проскрежетал кулачный господин сзади всех в припадке решительного отчаяния. - Ч-черрт возьми! Горит, всё сгорит! - вскричал он, увидев пламя.
- Горит, горит! - кричали все в один голос, почти все тоже порываясь к камину.
- Леня, не ломайся, в последний раз говорю!
- Полезай! - заревел Павловский, бросаясь к Лене в решительном исступлении и дергая его за рукав, - полезай, фанфаронишка! Сгорит! О, пр-р-роклятый!
Леня с силой оттолкнул Павловского, повернулся и пошел к дверям; но, не сделав и двух шагов, зашатался и грохнулся об пол.
- Обморок! - закричали кругом.
- Матушка, сгорят! - вопил Лебедев.
- Даром сгорят! - ревели со всех сторон.
- Катя, Паша, воды ему, спирту! - крикнула Людмила Михайловна, схватила каминные щипцы и выхватила пачку.
Вся почти наружная бумага обгорела и тлела, но тотчас же было видно, что внутренность была не тронута. Пачка была обернута в тройной газетный лист, и деньги были целы. Все вздохнули свободнее.
- Разве только тысчоночка какая-нибудь поиспортилась, а остальные все целы, - с умилением выговорил Лебедев.
- Все его! Вся пачка его! Слышите господа! - провозгласила Людмила Михайловна, кладя пачку возле Лени. - А не пошел-таки, выдержал! Значит, самолюбия еще больше, чем жажды денег. Ничего, очнется! А то бы зарезал, пожалуй... Вон уж и приходит в себя. Генерал, Олег Данилыч, Валерия Ильинична, Катя, Паша, Лимонов, слышали? Пачка его, Ленина. Я отдаю ему в полную собственность, в вознаграждение... ну, там, чего бы то ни было! Скажите ему. Пусть тут подле него и лежит... Лимонов, марш! Прощай, Соломон, в первый раз человека видела! Прощайте, Олег Валентинович, merci!
Вся лимоновская ватага с шумом, с громом, с криками пронеслась по комнатам к выходу вслед за Лимоновым и Людмилой Михайловной. В зале девушки подали ей шубу; кухарка Марфа прибежала из кухни. Людмила Михайловна всех их перецеловала.
- Да неужто, матушка, вы нас совсем покидаете? Да куда же вы пойдете? И еще в день рождения, в такой день! - спрашивали расплакавшиеся девушки, целуя у ней руки.
- На улицу пойду, Катя, ты слышала, там мне и место, а не то в прачки! Довольно с Олегом Валентиновичем! Кланяйтесь ему от меня, а меня не поминайте лихом...
Соломон стремглав бросился к подъезду, где все рассаживались на четырех тройках с колокольчиками. Генерал успел догнать его еще на лестнице.
- Помилуй, Соломон, опомнись! - говорил он, хватая его за руку, - брось! Видишь, какая она! Как отец говорю...
Хайкин поглядел на него, но, не сказав ни слова, вырвался и побежал вниз.
Генералу мелькнул раза два соблазнительный образ Людмилы Михайловны; генерал вздохнул:
- Жаль! Искренно жаль! Погибшая женщина! Женщина сумасшедшая!.. Ну-с, а Соломону теперь не Людмилу Михайловну надо...
В этом же роде несколько нравоучительных и напутственных слов произнесено было и другими двумя собеседниками из гостей Людмилы Михайловны, рассудившими пройти несколько пешком.
- Знаете, Олег Валентинович, это, как говорят, у японцев в этом роде бывает, - говорил Михаил Борисович Ходорковский, - обиженный там будто бы идет к обидчику и говорит ему: «Ты меня обидел, за это я пришел распороть в твоих глазах свой живот», и с этими словами действительно распарывает в глазах обидчика свой живот и чувствует, должно быть, чрезвычайное удовлетворение, точно и в самом деле отметил. Странные бывают на свете характеры, Олег Валентинович!
- А вы думаете, что и тут в этом роде было, - ответил с улыбкой Олег Валентинович, - гм! Вы, однако ж, остроумно... и прекрасное сравнение привели. Но вы видели, однако же, сами, милейший Михаил Борисович, что я сделал всё, что мог, не могу же я сверх возможного, согласитесь сами? Но согласитесь, однако ж, и с тем, что в этой женщине присутствовали капитальные достоинства... блестящие черты. Я давеча ей крикнуть даже хотел, если бы мог только себе это позволить при этом содоме, что она сама есть самое лучшее мое оправдание на все ее обвинения. Ну кто не пленился бы иногда этою женщиной до забвения рассудка и... всего? Смотрите, этот мужик, Лимонов, сто тысяч ей приволок! Положим, это всё, что случилось там теперь, - эфемерно, романтично, неприлично, но зато колоритно, зато оригинально, согласитесь сами. Боже, что бы могло быть из такого характера и при такой красоте! Но, несмотря на все усилия, на образование даже, - всё погибло! Нешлифованный алмаз - я несколько раз говорил это...
И Олег Валентинович глубоко вздохнул.

Закончив свой рассказ, Соломон помолчал немного и резюмировал:
- А теперь скажите, Лев Натаныч, не идиот ли после этого Леня Гурьянов-Лжещаранский? Отказаться от 75 тысяч!
- Что поделать. Идиот - он и в Африек идиот - резюмировал я.
Мы чекнулись, выпили ещк по стакану «Хеннесси», я положил в портфель бутерброды с семгой и икрой, а Соломон незаметно сунул в карман ситечко, после чего мы встали и по-саксонски удалились вон.

С уважением, Лев Щаранский.

Чекистский заповедник

Падение режима неизбежно, и в Кремле это понимают. После разоблачения мною Лжещаранского-2 чекисты заволновались. Некто, называющий себя Львом Щаранским, зашел ко мне в блог и прямо с порога нагло, как это принято в КГБ, начал вяснять, кто я такой. Я не подал виду и вежливо ответил, что я великий князь Лев Щаранский и спросил в ответ, с кем имею честь, на что услышал «Путяра! Пшел вон!» Нюх старого правозащитника немедленно почуял путинского троля, который на вполне конуретный вопрос отвечает бранью. Впрочем, троль отчасти выдал себя, непроизвольно представившись как Путяра. Осталось совсем немного - поймать наглеца. Но где его ловить? Вот в чем вопрос. И вопрос этот я задавал своим рукопожатны друзьям и верным подругам и геям, но никто не мог внятно на него ответить, сказывался недостаток опыта люстраций, пока я не обратился за помощью к Людмиле Алексеевой. Оказалось, что самозванец пытался соблазнить стойкую правозащитницу и даже признался ей в том, что никакой он не князь Щаранский. Людмила Михайловна разумеется сразу начала стыдить самозванца, искренне надеясь наставить его на путь истинный, покаявшись перед правозащитным движением и лично передо мной. Может ей это и удалось бы, будь чекистский троль не так порочен, но только он быстро опомнился и заявил, что он, вишь ли, не тварь дрожащая, а право имеет, и что тень Жени Тушинского его усыновила. Это обмолвка стала для самозванца роковой. Быстрым гуглением было установлено, что Женя Тушинский, он же Женя Борисов - бывший главарь тушинской опг, ныне покойный. Значит, искать надо в Тушине. Кроме того стала очевидна спайка преступного мира и КГБ. Выйдя из метро Тушинская, я сразу приметил фетровую шляпу, такую же, как у меня. «Вот он Тушинский вор!» - воскликнул я и погнался за шляпой. Увы, шляпа оказалась довольно проворной и после непродолжительной погони испарилась в тушинских переулках, полных бандитских малин, мне же ничего не оставалось, как вернуться назад. В отчаянии бродил я по Москве, пока ноги не привели меня на Лубянскую площадь, где мы в славном 91 сносили памятник кровавому палачу Дзержинскому. И вдруг я увидел, как из здания на Лубянке выходит майор Беляев, тот самый, который пытался сломить меня во время недавнего многомесячного заключения. Помню как ничего не добившись пытками он пытался меня сагитировать. Меня! Персону приближенную к императору!
- Думаешь, органы не замечают всего этого бардака? Органы все замечают получше академика Сахарова. Но где реальный выход? В чем? В реставрации монархии?.. Допустим, почитал я вашу хваленую демократическую прессу. Дерьма не меньше, чем в газете «Завтра». Только все перевернуто. Где белое, там черное, где черное, там белое... Вот, например, проблема сельского хозяйства. Допустим, можно взять и отменить колхозы. Раздать крестьянам земельные участки и тому подобное. Но ты сперва узнай, что думают крестьяне? Хотят ли эти участки получить?.. Да на хрена им эта блядская земля!? Поинтересуйся у того же Лени-ебнутого. Обойди наши деревни вокруг заповедника. Один дед Тимоха помнит, как лошадей запрягают. Когда что сеять - позабыли. Простого хлеба испечь не могут... Да любой крестьянин эту землю враз на чекушку махнет. Не говоря о полбанке...
Беляев вытащил стаканы и уже не прятал. Он порозовел. Мысль его стремительно развивалась в диссидентском направлении.
Дважды звонил телефон. Беляев нажал кнопку селектора:
- Валерия Яновна! Не соединяйте...
Он заговорил поспешно, темпераментно и зло:
- Желаешь знать, откуда придет хана путинскому режиму? Я тебе скажу. Хана придет от водки. Сейчас, я думаю, процентов шестьдесят трудящихся надирается к вечеру. И показатели растут. Наступит день, когда упьются все без исключения. От рядового до маршала Шапошникова. От работяги до министра тяжелой промышленности. Все, кроме пары-тройки женщин, геев и, возможно, евреев. Чего для построения демократии будет явно недостаточно... И вся карусель остановится. Заводы, фабрики, машинно-тракторные станции... А дальше - придет новое татаро-монгольское иго. Только на этот раз - с Запада. Во главе с товарищем Киссинджером...
Я бы и дальше вспоминал эту чекистскую агонию, если бы не фетровая шляпа рядом с майором. Подойдя поближе, я узнал старого сокурсника Гурьянова. Так вот кто притворяется Львом Щаранским! Надо сказать, что Гурьянов - личность знаковая и весьма примечательная. В университете Гурьянова называли - Леня-Стук. Главной его обязанностью была слежка за иностранцами. Кроме того, Гурьянов славился вопиющим невежеством. Как-то раз его экзаменовал профессор Бялый. Достались Гурьянову «Повести Белкина». Леня попытался уйти в более широкую тему. Заговорил о царском режиме. Но экзаменатор спросил:
- Вы читали «Повести Белкина»?
- Как-то не довелось, - ответил Леня. - Вы рекомендуете?
- Да, - сдержался Бялый, - я вам настоятельно рекомендую прочесть эту книгу...
Леня явился к Вялому через месяц и говорит:
- Прочел. Спасибо. Многое понравилось.
- Что же вам понравилось? - заинтересовался Бялый.
Леня напрягся, вспомнил и ответил:
- Повесть «Домбровский»...
И вот мы столкнулись на крыльце чека. Сначала он немного растерялся. Даже хотел не поздороваться. Сделал какое-то порывистое движение. Однако разминуться на крыльце было трудно. И он сказал:
- Ну, здравствуй, здравствуй... Тебя Беляев ждет...
Он захотел показать, что все нормально. Как будто мы столкнулись в поликлинике, а не в гестапо.
Я спросил:
- Он - твой начальник?
- Кто?
- Беляев... Или подчиненный?
- Не иронизируй, - сказал Гурьянов.
В голосе его звучали строгие руководящие нотки.
- И помни. КГБ сейчас - наиболее прогрессивная организация. Наиболее реальная сила в государстве. И кстати, наиболее гуманная... Если бы ты знал, какие это люди!..
- Сейчас узнаю, - говорю.
- Ты чересчур инфантилен, - сказал Гурьянов, - это может плохо кончиться...
Каково мне было выслушивать это с похмелья! Я обогнул его, повернулся и говорю:
- А ты - дерьмо, Гурьяныч! Дерьмо, невежда и подлец! И вечно будешь подлецом, даже если тебя назначат старшим лейтенантом... Знаешь, почему ты стучишь? Потому что тебя не любят женщины...
Гурьянов, пятясь, отступил. Он-то выбирал между равнодушием и превосходством, а дело кончилось грубостью.
Я же почувствовал громадное облегчение. И вообще, что может быть прекраснее неожиданного освобождения речи?!
К оскорблениям Гурьянов не подготовился. А потому заговорил естественным человеческим тоном:
- Унизить товарища - самое легкое... Ты же не знаешь, как это все получилось...
Он перешел на звучный шепот:
- Я чуть не загремел по малолетству. Органы меня фактически спасли. Бумагу дали в университет. Теперь прописку обещают. Ведь я же сам из Кулунды... Ты в Кулунде бывал? Удовольствие ниже среднего...
- А, - говорю, - тогда понятно... Кулунда все меняет...
Вечно я слушаю излияния каких-то монстров. Значит, есть во мне что-то, располагающее к безумию...
- Прощай, Гурьян, неси свой тяжкий крест...
Я нажал симпатичную розовую кнопку своего Apple iPhone.
- Людмила Михайловна, я нашел и морально обезвредил самозванца, высылайте автозак на Лубянку.
- Ну что - обратился я уже к Гурьянову-Щаранскому - беги.
Мне почему-то не хотелось давить этого с позволения сказать «человека». Голова гудела после вчерашнего, на душе было мерзко и совестливо...

С уважением, Лев Щаранский.

Осторожно чекизм.

Падение режима неизбежно, и путинская банда решилась на беспрецедентный шаг. Вы все конечно помните, как чекисты выпилили мой журнал lev-sharansky. Я, признаюсь, очень тогда огорчился и от огорчения выпил весь польский самогон, какой только был в «Матрешке» и заснул, а проснулся уже в подвале Лубянке. По счастью в соседней камере оказался рукопожатный аббат из церкви Свидетелей Иеговы, имя которого я до поры до времени называть воздержусь. Аббат этот готовил побег, для чего вырыл довольно длинный подкоп, но случайно перепутал направление и попал в мою камеру, а не на Лубянскую площадь, как планировал. Долго рвал он на себе волосы, но слезами делу не поможешь и мы решили копать подкоп вместе. Только вот аббат мой вскоре приказал долгл жить, оставив мне в наследство неплохой гешефт с аббатства и несколько ящиков с изумрудами и другими ценностями на подрыв режима, зарытые не скажу где. Воспользовавшись такой своевременной смертью аббата, я по выкопанному туннелю перетащил его тело в свою камеру, а сам залез в мешок и стал ждать, когда меня вынесут. План мой был прост и гениален, как все простое. Меня закапывают во дворе кровавой гэбни, а ночью я раскапываю могилу специально припасенной на это случай заточкой и быстро делаю ноги. Но я не дооценил всю подлость и кровавость чекистов. Оказывается они не зарывают покойников в землю, а топят их в Москве-реке, отравляя тем самым экологию всего волжского бассейна. К мешку моему привязали камень и сбросили с одного из мостов. Ледяной ужас охватил меня, но собравшись последними силами я таки высвободил заточку и порезал мешок. Подробности дальнейших нескольких недель я опущу, скажу только, что с рукопожатными контрабандистами мы прибыли на место и я тайно от них раскопл свой клад общей стоимостью в несколько десятков миллиардов долларов на падение режима. Потом еще некоторое время я находился в поиске халявного интернета, и каково же было мое удивление, когда, дорвавшись наконец до всемирной паутины я обнаружил фейковый блог http://lev-sharansky2.livejournal.com/. Возмущению моему не было предела. Самозванец не просто назвался моим именем, но и оклеветал в глазах прогрессивной общественности Льва Пономарева и Олега Панфилова, пытаясь рассорить их со мной, добавил в правила оскорбительный для Грузии пункт сразу после пятого пункта (мало им одного пятого, им и шестой и седьмой подавай), а Эдуарда Лимонова ему даже удалось разлучить с Хельсинской группой. В общем, на этот раз чекисты, увы сработали грамотно. По спец каналу я выяснил, что блог ведет группа прапорщиков во главе с майором, и сразу связался с гражданином начальником, попытавшись устыдить его и потребовать моральной компенсации в размере 330 долларов 51 цент. Хотя сами понимаете, что с моим богатством эти жалкие чекистские гроши ни уму ни сердцу, но не оставлять же их кровавому режиму - я и на трамвае протискиваюсь под турникетом. И как же мерзко и совестливо стало на душе, когда майор не только отказал в компенсации, но еще и назвал меня своим клоном и пост клонический настрочил. Да только сам себя выдал, назвавшись Львом Щаранским 2, потому что Лев Щаранский 1 только один, и это я, в чем вы сами можете убедиться, изучив мой ник-нейм. Так победим! Ведь жить надо не по лжи.

С уважением, Лев Щаранский.